Здание оказалось типично венецианским — некогда явно принадлежало весьма богатому вельможе, но с тех пор потеряло былое величие и было реквизировано и колонизировано государством. Огромные, прекрасных пропорций комнаты поделили, потом поделили еще раз, превратили в крохотные клетушки и связали друг с другом подслеповатыми, еще более неопрятными и гнетущими коридорами. Каков бы ни был бюджет венецианской полиции, она явно не раскошеливалась на украшение своей штаб-квартиры. Все очень экономно, пристойно, но как-то жалко. Ее управление занимало гораздо меньшее помещение, но Боттандо был способен тянуть с передачей найденных украденных произведений искусства (по поводу особенно полюбившихся он разводил такую бумажную волокиту, что задерживал их на несколько месяцев), и здание от этого становилось гораздо приятнее для глаза, что было очень важно для поднятия духа всего коллектива. Хотя наиболее значительные работы, как говорилось, в целях их безопасности хранились в его личном кабинете.

Праздничное настроение Флавии быстро испарялось, пока она добрых десять минут то поднималась, то спускалась по лестницам в поисках цели своего прихода. Но упало еще ниже, когда Флавия предстала перед комиссаром Алесандро Боволо — маленьким человечком, который явно в дурном настроении сидел за своим столом и, уткнувшись в бумаги, делал вид, что не замечает появления Флавии. Однако та была полна решимости предстать образцовой коллегой и терпеливо ждала. В комнате воцарилось молчание — только посапывал Боволо, шелестел бумагами, и что-то на удивление раздражающе мурлыкала себе под нос Флавия. Наконец комиссар не выдержал проявления ее весьма ограниченного музыкального дарования, бросил на стол пачку только что занимавших его документов, пригладил жидкие, мышиного цвета волосы и поднял глаза с недовольным видом человека, которого оторвали от важного занятия.

Даже самое разгулявшееся воображение ни при каких обстоятельствах не помогло бы назвать его симпатичным. Хорошо к пятидесяти, с худощавым лицом, заостренным носом, прыщеватый, с маленькими, бесцветными глазками. Пожалуй, больше ничего и не скажешь. Вылови какой-нибудь рыбак из лагуны огромную селедку в мятом сером костюме, нацепи ей на нос очки в проволочной оправе, усади на стул — и получился бы портрет представшего перед Флавией чиновника: сходство было поразительным.