Джонатан Аргайл сидел в ресторане на кампо Манин и с переменным успехом пытался скрыть огорчение от полученного известия и неприязнь к той, кто эту новость ему принесла. Это оказалось совсем непросто. Чувство, как обычно, поднималось из самой глубины его души, и одновременно зарождалась трусливая мыслишка, что он не предназначен природой для профессии торговца произведениями искусства, как бы он ни старался зарабатывать на хлеб своим ремеслом. Он прекрасно понимал, что должен делать: ловить в торговле каждый слух, корпеть в библиотеках, чтобы не упустить ни единой возможности, и осторожно подбираться к владельцам, предлагая столько, чтобы они клюнули. Все очень просто. И он превосходно со всем справлялся — кроме последней части. Владельцы картин вразрез с теорией почему-то никак не желали расставаться со своими сокровищами. Наверное, как утверждал его работодатель, ему не хватало опыта. В удачные дни он так и думал. А в неудачные, как этот, начинал склоняться к мысли, что эта работа вообще не по нему.

— Но почему, синьора Пианта? — спросил он на прекрасном итальянском, который искажало только его собственное сильное волнение. — Если условия не подходят, надо было сказать еще в прошлом месяце.

Старуха напоминала грифа. Вредная, коварная карга скривилась в неодобрительной улыбке. Ее пугающих размеров нос изгибался, словно клинок сабли. И по мере того, как продолжалась их трапеза, а разговор заходил в тупик, Джонатан ловил себя на том, что все больше концентрировал внимание на этом наросте. Он и не подозревал, что она настолько безобразна, пока старуха не запросила больше денег. Хотя с другой стороны, ему никогда не нравилось с ней общаться и все труднее давалась вымученная любезность.